В 184* году возложено было на меня иркутским местным начальством доставить ургинским пограничным правителям так называемый лист, — пакет, следовавший из Правительствующего Сената в Пекинский Трибунал Внешних Сношений. Оффициальный порядок сношений наших с Китаем, думаю, известен более или менее. Он заключается в трех главных видах и сношениях троицкосавского пограничного начальника с маймаченским дзаргучеем, иркутского гражданского губернатора с правителями Монголии и Правительствующего Сената с Пекинским Трибуналом. В первом случае тровцкосавский пограничный начальник в маймаченский дзаргучей сносится непосредственно, большею частию чрез переводчиков своих, употребляя иногда оффициальную переписку, или же объясняются лично, как ближайшие соседи между собою: пограничный начальник имеет пребывание в Кяхте, а дзаргучей в Маймачене, китайской торговой слободе близь Кяхты. Сношения иркутского губернатора и ургинских правителей производятся посредством почты и чрез особо посылаемых курьеров, смотря по важности предмета, и наконец пакеты, следуемые из Сената в Трибунал, и наоборот, постоянно пересылаются между Иркутском и Ургою чрез курьеров-чиновников.
Такая-то обязанность возложена была и на меня. Получив нужные документы, инструкцию и особую подорожную, для проезда по Монголии, я 7 числа мая вечером выехал из Иркутска. Май, животворное, прекрасное время весны, теплый вечер, вокруг начинающаяся жизнь зелени и цветов, светлое небо и мысль о поездке в страну, где все будет ново для меня, заставили сердце биться каким-то особенным приятным чувством. Колокольчик зазвенел и повозка бойко покатилась по Кругоморскому тракту чрез крепость Тунку. Меня сопровождал до Троицкосавска казачий офицер С.
Кстати должно сказать о причинах, которые заставили нас принять путь чрез Тунку, один из малопроезжих и труднейших. Сообщений с Забайкальским краем главных два: одно чрез Байкал, самое удобнейшее, зимою — в повозках, а летом — на судах и пароходе, и другое — чрез высокий хребет Хамар-Дабан, кругом Байкала, верховый и, уже потому самому, не совсем удобный, тем более ныне, когда тропинки, проложенные по скалистым горам и прежде довольно устроенные, пришли в разрушение, сколько от недостатка средств к поддержанию, столько же и от проложенного в последнее время нового пути. Но весною и осенью, когда прекращается путь чрез Байкал во время вскрытия и замерзания его, и когда также делается затруднительным проезд чрез Хамар-Дабан, в первом случае от таяния снегов, опасного на тропинке, вьющейся по отвесной скале над глубокою пропастью, и во втором от выпавшего снега, чрез который дорога пролетается не так то скоро, обыкновенно ездят, большею частию только почта и чиновники по службе, особым еще путем по горам, огибающим далее Байкал, так называемым Тункинским трактом, потому что он идет чрез пограничную крепость Тунку. Этот путь, кажется, самый древнейший сообщения с Забайкальем, хотя не заключает в себе весьма опасных мест, но чрезвычайно затруднителен от обширности переездов, почвы каменистой и болотистой, беспрерывных гор и крайнего неустройства дороги. Хотя проезд по Тункинскому тракту бывает непродолжительное время, но в это-то именно время я и должен был ехать.
Поднявшись на Кайскую гору, я оглянулся на Иркутск. Он уже готовился ко сну, одеваясь густым вечерним туманом. Неясным очерком рисовался город на своем ложе; вдали слышались звуки барабана вечерней зари и где-то гудел колокол приходской церкви, отправлявшей заутреню своего местного праздника. С Кайской горы прекрасный вид на Иркутск: он весь пред вами. Обернитесь назад, и тут видите прелестную долину: живописная речка Кая вьется между кустарниками и полянами, небольшие деревушки виднеются по сторонам, и если бы это было полное лето, множество цветов приветствовало бы вас; а там, по средине картины, тянется черная полоса: это — Кругоморский тракт. Речка Кая — одно из любимых гуляньев иркутян. Здесь, за горою под тенистою лиственью, они находит приятный отдых.
Незаметно, в продолжение ночи, мы проехали станции: Веденскою, Мотскую и Круглую, и утром было в Култуке, довольно значительном селении на берегу Байкала и расстани дорог круго-байкальских: идущая чрез Хамар-Дабан остается налево, пролегающая чрез Тунку поворачивает направо. Из окна квартиры нашей, за стаканом горячего чаю, я с наслаждением любовался восходом солнца. Среди тумана, вдали, из за гряды белевшихся утесов, оно появилось на небосклоне, блистательное и ясное; серые облака постепенно исчезли, разноцветные радуги заструились по гладкой поверхности моря, — все ожило мгновенно, и чело самого седого Хамар-Дабана, далеко царствовавшего над окрестными высотами, как будто прояснилась.
На завтра мы были уже в Тунке, во 187 верстах от Иркутска. Крепость эта, расположенная на обширной долине, состоит из нескольких отдельных частей, который носят разные названия, и где живут казаки, крестьяне и разночинцы. Собственно Тункинская крепость, основанная в 1709 году, была немного выше, на берегу реки Иркута, окружалась тыном, остатки, которого и ныне видны, и имела население; в 1717 году, по распоряжению губернатора князя Гагарина, она перенесена на настоящее место, более защищенное возвышенностью его от разлива воды, бывшего, кажется, причиною этого перенесения. Река Иркут и речки Тунка и Охолик протекают в разных местах по Тункинской долине. Иркут, как значительная река, заслуживает некоторого внимания. Вытекая из небольшого озера, находящегося на вершине горы Нуку-Дабана, и пробегая чрез пограничные караулы Хангилский и Туранский, она впадает против Иркутска в Ангару. Ниже по берегам Иркута лежит много деревень, которые по реке сплавляют в город свои произведения.
В Тунке мы пробыли сутки, чтобы отдохнуть и приготовиться к дальнейшему пути, а между тем я осмотрел окрестности. Они дики, пустынны, удобных земель для хлебопашества и скотоводства мало, звериных угодьев по количеству местоположения более; между деревьями и кустарниками я встречал сосну, осину, тополь, березу, лиственицу, ель, кедр, рябину, черемху, яблонь, облепиху, смородину, малину; в горах попадаются разные известковые породы: шпаты, байкалит, лазурик, горный хрусталь, карандашный шифер, некоторые металлы, и особенного внимания заслуживает лава, как признак бывших здесь некогда вулканических переворотов.
В шестидесяти верстах от Тунки находятся Туринские минеральные воды, горячего свойства. Первоначально они устроены убывшим генерал-губернатором генерал-лейтенантом Рупертом, а потом постепенно совершенствуются попечительным архиепископом Нилом, который завел здесь пустынь и монашество. Воды довольно целебны, но по пустынности и отдаленности своей от центра населения мало имеют посетителей. Главное население Тункинского края, отдельного некоторым образом от прочих частей Иркутского округа, состоит из казаков, бурят и крестьян, имеющих каждое из них особое управление. Быт жителей хотя не представляет особенного изобилия, но, по видимому, не скуден.
10 мая мы были уже готовы в дорогу и, позавтракав, тотчас же отправилась. Еще около десяти верст от крепости была возможность проехать в экипажах, чем мы в воспользовались; а далее начинался верховый путь. В таких поездках, где пред вами дальняя и беспокойная дорога, где горы да лес, камни да болота, где вся быстрота езды ограничивается переступью, скорым шагом или, весьма редко, легкою рысью, удачный выбор верховой лошади важная вещь, потому что в противном случае при самом же начале пути, особенно если вы неискусный ездок, вас разобьет до крайности. Об этом-то позаботился и я, но, как оказалось впоследствии, в совсем удачно. Снарядились, и небольшой караван наш двинулся вперед.
Еще около пяти верст проехали по открытой долине, которая далее заметно начала суживаться и вскоре образовала дикое ущелье. Кругом гранитные утесы повисли своими голыми и серыми вершинами над глубокою падью. Темный сосновый бор тянулся бесконечно во все стороны, местами обнажая бесплодную почву, покрытую обгорелыми пнями — следом лесных пожаров. Мох составлял всю растительность, а ворон был единственною птицею. Ничего здесь я не видел ни грозного, ни величественного, ни тени того характеристического типа, которым отличается настоящая природа Сибири: здесь были совершенная дичь и глушь.
- Не завидно же путешествие наше, если будет все такая печальная дорога, сказал в моему спутнику.
- Потерпите, отвечал он: — сцена скоро переменится.
Чрез несколько времени послышался глухой шум, причины которого я никак не мог понять в начале. Повеяло прохладою: природа видимо начала оживляться. Между соснами стали показываться листвени и березы, рядом с кустиком шиповника алели цветы багульника и карканью ворона вторило уже чириканье синички. По-мере того, как мы подвигались вперед, шум усиливался. Наконец, на одном повороте тропинки из густой чащи, мы неожиданно остановились на берегу речки. Это — Земчуг, великолепный горный поток. Быстро неслась вода по каменному грунту, пена клубилась у берегов между огромными валунами серовика. Лошади наши вздрогнули, остановились на минуту, но тотчас же за вожатым опустились в воду, которая с невероятным стремлением била им в ноги. Впрочем, переезд здесь быть небольшой и не столь опасный, как далее. На той стороне Земчуга я был поражен приятною переменою местности. Растительность находилась в том развитии, какое только может быть в это время; воздух был чист и наполнен ароматом; во всем виделась могучая жизнь дикой сибирской природы. Вот где она в полном своем величии! Я чувствовал на душе какое-то особенное наслаждение, не похожее на то, какое доставляется обыкновенными удовольствиями жизни. Это была тихая, душевная радость, чистая и бессознательная.
Далее путь наш шел уже около Земчуга, уклоняясь лишь местами в глубь леса; переправы чрез извилистую речку были беспрерывные. Местами, где она текла между глухим лесом или высокими горными стремнинами, прибрежья ее и даже вся речка еще были покрыты ледяною корою, под которой вода глухо журчала. Таких ледников встречалось несколько, и между ними были довольно обширные: это — так называемые здесь накипи. Мы уже смело проезжали по твердому льду, который местами был весьма толст, там, где стремление воды сильнее, и потому при замерзании образуется ледяных слоев более. Некоторые из обширных ледников, находящихся далее в городах, не протаивают во все лето. Не подумайте, однакожь, чтобы переправы чрез речки эти, особенно весною и после дождей, были безопасны. Напротив, при проезде здесь, назад тому несколько лет, бывшего гражданского губернатора П., рассказывают, что сопровождавший его чиновник едва не потонул на одной из быстрин: лошадь сбило с ног и повлекло течением, но, к счастию, тотчас же встретившееся, лежавшее дерево помогло спастись. Так и наш вожатый, отыскивая брод при одной переправе, попал в глубину, где лошадь его не могла достать дна и также было понеслась вниз по ручью. Потому мы поспешили как можно подалее объехать это место. Случается, что проезжающие по нескольку дней живут у горных речек, ожидая убыли воды и возможности переправы, при чем нередко терпят и недостаток в пище. Где-то на дереве я видел вырезанную надпись, в которой почтальон, ехавший с почтою, жаловался на свое бедственное положение.
Начало смеркаться, а до станции еще далеко: говорят, проехали только половину — около 30 верст, — и впереди несколько переправ чрез Земчуг, не совсем-то без опасных. Избрали небольшую поляну, называемую Цаган-Шолотуем, где бывает обыкновенно растаг, и здесь расположились ночевать. Не забуду этой ночи, подобных которой я еще не встречал; несмотря на свои многочисленные путешествия. Кругом темный, дремучий бор, и из за него громоздятся одна на другую серые скалы, покрытые снегом, как будто измеривая небесную высь, как будто стремясь куда-то с своего ложа; подле непрерывный, неумолкаемый ропот Земчуга, а ему, видно, тесно в его русле, и он с гневом ищет другого пути; но крепкие берега неподвижны, вековые деревья спокойно смотрят на бурную речку, и только кусок гранита или кварца, вырванный ею откуда нибудь, покоряется могуществу воды. Над головою ясное небо, воздух тих, веет прохладою и приятным запахом зелени. Развели костер, который придал какой-то особенный колорит всей этой картине.
На завтра с рассветом мы была уже на ногах. Но как болели мои ноги, какое утомление я чувствовал во всем теле! значит моя лошадь тряска. Скоро выбрались из ущелий, простились с Земчугом, переехавши его в разных местах 18 раз; дорога направилась в горы. Первый хребет, нас приветствовавший, назывался Хамарик. Подъем крутой, почти перпендикулярный; извилистая тропинка вьется по камням, которые беспрерывно выскальзывают из под ног лошади и с треском летят в глубокую падь. Однажды я обернулся, чтобы посмотреть назад, и более уже не обертывался: весьма неприятное ощущение видеть под собою пропасть, когда знаешь, что малейший неосторожный шаг лошади будет смертен. В этом случае, переезд чрез ледники и быстрины Земчуга показался мне гораздо безопаснейшим путем.
За Хамариком, чрез некоторое расстояние, следует голец Ургедуевский. Здесь опять новая обстановка. Прежде всего мы позаботились о своем платье: оделись потеплее, потому что воздух был очень холоден и резок. Обширная равнина снегу лежала впереди, теряясь вдали, где небо м снежный голец как будто сливались вместе. Подъем на гору 7 верст, и все пустынными местами, где не видно было ни кустика живого, ни травки зеленой; только изредка попадалась печальная сосна. Грустный вид! Но это бы еще нечего, если бы только не случалось нам нередко вязнуть в снегу; местами лошади погружалась до половины, а избежать этого не было возможности, потому что здесь дорога не идет какой либо одною известною тропою, которая если есть, то закрыта снегом, а едет на удачу, повинуясь инстинкту лошади. О, как длинны показались мне эти семь верст: шаг за шагом, и все тоже и тоже!
Поднялись. С вершины гольца видна окрестность верст на 80 вокруг, я даже Тунка темнеет вдали, как стадо уток на большом озере. Спуск такой же длинный, открытый и снежный, но как эта сторона гольца обращена к югу, то местами проглядывавшая земля много облегчила наш путь. По сторонам покати я видел погибший лес, который довольно част и занимает значительное пространство. Неприятна пустыня, но еще более неприятен мертвый, голый, пустынный лес. Что причиною такого страшного опустошения, я не мог понять, потому что следов пожара, которому бы должно было приписать это разрушение, незаметно на остовах дерев. Провожатые же мои не дали мне никакого объяснения, и сказали, что лес стоит в таком виде с давнего времени. Поскорее же вниз: там зеленеет долина, там станция и отдых наш, а — признаюсь — дрянная лошаденка, на которой я ехал, разбила меня препорядочно. И то правда — 60 верст один переезд!
Чрез полчаса, миновав Ургедуевский ледник, один из обширнейших при подошве гольца, мы остановились у бурятской юрты. Это — Ургедуевская станция, а тут недалеко маленький домик, секретный пограничный караул, где вся стража заключается в одном казаке. Признаюсь, с большим удовольствием я бросился на траву, чтобы отдохнуть несколько, пока седлали лошадь и готовили наш доходный обед.
До следующей, Тутхалтуевской, станция две трети пути вдут или падями, или отклонами гор, тесно примыкающих к дороге, которая вообще не столь утомительна и трудна, как предшествовавшей станции. Правда, болотистых и каменистых мест, оврагов, крутизн немало, но зато опасностей здесь менее, или же мне так казалось, по привычке к ним. Речки Мурин и Кудун текут обширными долинами. Хотя они довольно широки, но менее быстры, чем Земчуг, и только в полноводие бывают грозны. На половине переезда пили чай, а у хребта Кулун Дабанского, в 18 верст. от следующей станции остановились ночевать. Здесь мы нашли несколько человек и лам, возвращавшихся за Байкал, которые с большим комфортом расположились у подошвы горы, не ожидая нечаянных посетителей. Почтенные жрецы Шагемуни усердно совершали свою вечернюю трапезу около большого костра, истребляя значительный запас баранины, и, по видимому, не очень были рады нам, нарушившим покойную беседу их.
С свежими силами на следующее утро мы скоро переехали Кудук-Дабан, утесистый и каменистый хребет, и живописною падью, покрытою зеленью и кустарниками, прибыли к Тутхалтуевском станции, состоящей также из одной бурятской юрты. Хотя переезд из Ургедуя был не более шестидесяти верст и лошадь моя казалась лучше прежней, однакож, я чувствовал неодолимое желание переменить верховой путь на экипажный. Не столько верховая езда, сколько длинные переезды казались мне скучными и утомительными. Я сообщил свое желание г. С. Он нашел, что его возможно исполнить, не доезжая следующей станции, т. е. вместо почтового пути отправиться по караулам. Так и сделали. Не доезжая следующей, Гуджирской, станции пяти верст, мы поворотили направо, чрез кочевья бурят, начавшиеся еще гораздо ранее. Встречаются открытые и удобные места. Очевидно, что байкальская природа с уклонением от моря далее к югу теряет свое дикое величие. Здесь является общий характер сибирской природы.
Ключевский пограничный караул, на который мы выехали, немноголюдное и бедное селение; жители довольно просты, промышленности незаметно. Стали искать какой нибудь экипаж для нас — и не нашли ничего во всем карауле, кроме фаэтона, с разбитыми колесами у смотрителя. И так как на этом фаэтоне ехать было нельзя, исправить некому и некогда, то нам запрягли одноколку, обыкновенный бурятский экипаж, ось на двух колесах, покрытую досками. Тряская, беспокойная и небезопасная езда! Спутник мой, правивший лошадьми, сидел лицом к нам, а я спиною к нему, вдоль одноколки; багаж наш отправился на вьючных лошадях. При каждом толчке, которых было немало, по дороге кочковатой и каменистой, мне грозила опасность сделать неловкий прыжок на землю. Однакожь, несмотря на то, я чувствовал большое удовольствие после утомительной езды на верховой лошади.
Ночь мы провели в улусе бурят в юрте Шуленги, у подошвы огромного хребта, чрез который предстоял весьма трудный переезд, и к тому же дождь заставил искать такого приюта.
Путешествие наше со следующего., Шаразоргинского, караула было совершено хотя также в одноколке, но с большим удобством: на одноколку поставили короб и в него положили сена. Я совершенно отдохнул и потому далее с караула Модонкульского мы отправились уже верхом до крепости Харацайской. Дорога была живописная. Она шла то долинами и перелесками, то берегом Джиды, чрезвычайно разнообразным своею местностью. Прекрасная речка Джида вьется как змея, или скрываясь между гор, которые висят над нею обрывистыми голыми скалами и лишь с одной стороны покрытыми лесом, или же появляясь внезапно среди островков, холмиков, лугов, где видна была могучая растительность, где все готовилось одушевиться полною жизнью сибирского лета. Особенно замечательны виды с гор Большой и Малый Галсан. Окрестности Джиды, по своей черноземистой почве, весьма плодородной, по тучным пажитям и по многим угодьям, принадлежат здесь к удобнейшим местам. Заслуживает внимания, что почти по всем караулам, где мы проезжали, встречаются огромные массы лавы темного и красного цвета, в виде или плотном, или рыхлом; в речках же она округлена. Это доказывает сильное когда-то здесь действие огня и удостоверяет предположение, что Байкал образован вулканическим провалом.
Остальной путь до Троицкосавска мы сделали без особенных приключений, частию верхом, а напоследок почтовою дорогою на экипажах. Троицкосавск, пограничный город, лежит в горной и песчаной пади, по правому в частию левому берегу ручья Кяхты. Это — прежде бывшая Троицкосавская крепость, основанная, в 1727 году, графом Саввою Владиславичем Рагузинским. Здесь находятся: главное управление пограничного ведомства, таможня, некоторые присутственные места гражданского управления; впрочем, пограничный начальник, для ближайших сношений с маймаченским дзаргучеем, живет постоянно в Кяхте.
Поездка в Монголию // Современник, № 6. 1852 А.Мордвинов